 |
|
| |||
|
|
| Н А Ш И Т А Л А Н Т Ы | |
После вечернего чая моя мать с горечью призналась мне, что ее семейная жизнь обернулась для нее горьким разочарованием. Мало того, что муж у нее оказался неудачником, так и дети ее, судя по всему, тоже ничего в жизни не добьются, так как будь я нормальной, то осталась бы работать в Барниз Гэп, а что касалось Горация, то только небу было известно, что ожидало его в будущем, потому что рано или поздно Бог наверняка должен будет покарать его за неуважительное отношение к своему родителю. Она просто не знала, что ей делать и как ей жить дальше. Ночью, когда все легли спать, Герти тоже поделилась со мной своими переживаниями. Как ей было стыдно за отца, который, пропивая семейные деньги и множа долги, шатался по городу в пьяном виде до тех пор, пока мать или кто-нибудь из соседей не привозили его домой! Это из-за него она не могла выйти за ворота в одном из тех красивых платьев, что присылала ей бабушка, потому что люди, увидев ее такой нарядной, могли сказать, что Мелвинам не мешало бы сначала вернуть свои долги, а потом уже покупать себе обновы. Как ей все это надоело! Я попыталась утешить ее, сказав, что на людские пересуды ей не стоило обращать внимания, так как самым важным для нас было сохранение уважения и любви друг к другу. Засыпая, я думала о том, что родительский долг перед детьми был гораздо важнее долга детей перед родителями, и поэтому те из родителей, которые пренебрегали выполнением своих обязательств перед детьми, наносили общественной морали гораздо больший вред, чем все вместе взятые пьяницы, распутники и жулики. На следующее утро, улучив момент, ко мне с той же целью подошел мой брат Гораций. Жизнь в Поссум Гулли ему до того опостылела, что через год он собирался все бросить и уехать из дома даже в том случае, если после этого ему пришлось бы нищенствовать. Он больше не хотел гнуть спину на нашего босса, который оставлял в городских пабах все, что его старший сын добывал своим тяжким трудом. Да и вообще фермерство стало казаться Горацию совершенно пустым занятием, так как в этом регионе вслед за засухой обязательно случалось наводнение, а если на следующий год не было ни наводнения, ни засухи, то за уничтожение урожая принималась саранча или еще какая-нибудь гадость наподобие прожорливых гусениц. В окружении своих братьев и сестер я быстро пошла на поправку, чем моя мать не замедлила воспользоваться, объявив, что я, испытав всего лишь легкое недомогание, бросила работу только для того, чтобы сидеть дома и продолжать ее мучить. На основании этого предположения она посоветовала мне немедленно вернуться в Барниз Гэп, но я, впервые в своей жизни не согласившись с ее доводами, ответила ей категорическим отказом, за что тут же была предана анафеме как неблагодарное, испорченное и неразумное чадо, которое, не понимая тяжелого положения своей семьи, отказалось работать у добрых людей, давших нам деньги в долг из одних только дружеских побуждений. Бабушка согласилась взять кого-нибудь из нас к себе, и моя мать отправила в Каддагат мою прелестную сестренку, которая, конечно же, более меня заслуживала наслаждения жизнью в комфортных условиях среди развлечений и удовольствий. Я же, оставшись в Поссум Гулли, вернулась к своему прежнему унылому существованию с его бесконечными хлопотами, ненавистным мне грязным физическим трудом и редкими (по случаю похорон или какого-нибудь праздника) выездами в город, во время которых (если это случалось в воскресные дни) взяла себе за правило посещать один из соборов, где с удовольствием наслаждалась тишиной иногда прерываемой торжественным звучанием органа. Так как регулярно посещавшие собор прихожане пользовались привилегией сохранять за собой понравившиеся им места (конечно же, предварительно заплатив за это), то я, несмотря на то, что созерцание скромных, но изысканных нарядов и дорогих украшенй богатых прихожанок доставляло мне немалое удовольствие, с особым интересом наблюдала за сноровкой церковного служителя, с которой тот, мгновенно (как это делает опытный делец во время лошадиных торгов) отличив богатого выскочку-аристократа от простого прихожанина, указывал каждому из них на соответствовавшее его материальному достатку место в соборе. Таким образом, перед началом службы самые почетные места доставались обладателям холеных белых рук и солидных состояний, далеко не всегда нажитых богоугодными делами, а бедно одетый люд, добывавший свой хлеб насущный в поте лица своего, распихивался по углам и окраинам той синагоги. Звучал орган, пел хор, и верующие громко взывали: «О, приди, чтобы мы могли пасть ниц пред Тобой, нашим Создателем!» Затем раздавался голос священника, приступившего к чтению своей пастве скучных проповедей (в основном о долгах наших перед Всевышним, обрядах наших предков и современных ритуалах чартизма), по окончании которых я покидала собор с ощущением острой жажды по истинному христианству. О как мне хотелось, чтобы проповедник отыскал в своей священной Книге Книг истинно милосердного и справедливого христианского Бога, который сумел бы низвергнуть и предать забвению ту бессердечно-холодную легенду, основой которой была не бескорыстная и всеобъемлющая любовь к ближнему, а преклонение перед его кошельком! Со дня отъезда Герти прошло жаркое лето, за ним – тоскливо-холодная зима и еще одно знойное лето. И все это время я старательно исполняла те обязанности, которые людям и Богу угодно было на меня возложить. Будучи отлучена от книг и не имея ни листа чистой писчей бумаги, я искренне старалась привыкнуть к сумрачному существованию в рамках пропитанного невежеством крестьянского быта, утешая себя тем, что невежество всегда было основой удовлетворенности, а удовлетворенность – несущим стержнем счастья. Но проку от подобных рассуждений было мало: сигналы из внешнего мира все равно находили и тревожили дремавшего во мне неведомого демона, который после пробуждения начинал неистово, словно заключенный в железную клетку дикий зверь, биться в моей гуди в жажде более высоких устремлений, более активных действий и более изощренных наслаждений, которых мое крестьянское существование не могло ему предложить. В такие моменты я, сжав его в тисках своей воли, держала до тех пор, пока он опять не замирал внутри меня, порождая в моей душе такое глубокое чувство отчаяния, что будь у меня возможность проклясть Бога и умереть, то я без колебаний незамедлительно воспользовалась бы ею. 11). День тот выдался настолько жарким, что моему отцу пришлось накрыть смоченной в воде мешковиной края раскаленной железной крыши, соединявшей наш дом с отдельно стоявшей кухней. Сделал он это для того, чтобы не дать заживо изжариться птенцам ласточек, свивших под ней свои гнезда. С самого утра я чувствовала себя очень уставшей, так как бушевавший в нашем районе на протяжении всей недели пожар днем раньше приблизился к нашим владениям настолько, что мне пришлось, помогая мужчинам, до полудня носить в огромных ведрах воду для его тушения. Огонь удалось погасить, но для этого нам пришлось разобрать часть своей изгороди, восстановлением которой в тот день, отложив уборку нашего более чем скудного урожая пшеницы, занялся отец с мальчишками. Брешь в заборе необходимо было заделать как можно быстрее, потому что во время засухи каждая травинка была на счету, и мы не могли позволить чужому скоту пастись на нашем участке. Я испекла хлеб, приготовила обед, почистила на кухне всю металлическую и стеклянную посуду, помыла окна, выскоблила в доме полы и побелила кухонную печь, затем подмела двор и выполнила еще массу другой мелкой работы; но, несмотря на то, что уже в половине третьего пополудни я под собой ног не чуяла от усталости, до вечера мне предстояло сделать еще не меньше. Как всегда забота о больных и истощенных телятах лежала на мне. Один из них был особенно слабым, и поэтому прежде чем умыться и привести себя в порядок, чтобы продолжить работу внутри дома, я решила навестить своего находившегося в телятнике подопечного. На мне была повседневная рабочая одежда австралийской крестьянки. Моя потрепанная юбка и вдрызг разбитые зашнурованные обрывками бечевки ботинки были покрыты пятнами высохшей известки, моя бумажная блузка по причине жуткой жары свободно свисала почти до моих колен, на голове у меня красовался изрядно поношенный капор, а в руке я держала большую бутылку с касторовым маслом для больного теленка. Так что в тот день мы с ним оба выглядели далеко не самым лучшим образом. Голова моя раскалывалась от невеселых мыслей. На протяжении многих лет моя мать самоотверженно занималась утомительным и безнадежным делом – ремонтом нашей одежды; отец мой, пытаясь заработать для семьи кусок хлеба, как каторжный надрывался где-то под палящим солнцем; я же с раннего утра и до позднего вечера работала во дворе, в доме, в хлеву и в телятнике. Травы по причине засухи нигде не было видно и на обессилевших от недостатка корма телят невозможно было смотреть без слез. «Такова жизнь, – мрачно рассуждала я. – Так живут мои родители, так живут наши соседи, и так живу я. И если я буду хорошей девочкой и буду почитать старших, то Всевышний одарит меня возможностью прожить подобным образом до самой смерти. Да-а!» Мои языческие размышления были прерваны звуком приближавшихся ко мне шагов. Сидя на корточках рядом с больным теленком, я была уверена, что в телятник вошел или кто-то из наших соседей, или проезжий чайный агент, которого я сразу же отослала бы к своей матери, поэтому мне и в голову не пришло обернуться, чтобы посмотреть на непрошеного гостя. – Не подскажете ли вы мне, где ...? Я взглянула на посетителя и …. О, ужас! Передо мной в безукоризненно сшитом костюме серого цвета, в модной шляпе и, чего я раньше никогда на нем не видела, в белой рубашке с высоким стоячим воротничком стоял Гарри Бичем – такой же, как и в прежние времена огромный, но значительно более загоревший. Мгновенно вспомнив о своем наряде, я готова была провалиться сквозь землю или раствориться в воздухе вместе со своим злосчастным теленком и бутылкой с касторкой. Узнав меня, он осекся, не закончив своего вопроса, и в глазах его молнией мелькнула пронзившая меня насквозь искра жалости. Хотя у меня и была склонность иногда себя пожалеть, но жалость к себе со стороны другого человека для меня была совершенно невыносима. Почувствовав, что мое сердце стало покрываться ледяной коркой, я встала во весь рост и сказала ему: – Ваше появление здесь для меня большой сюрприз, мистер Бичем. – Надеюсь, не неприятный? – ответил он мне, приветливо улыбнувшись. – Не будем обсуждать это в телятнике. Проходите, пожалуйста, в дом. – Но мне некуда спешить, Сиб. Может быть, я тоже приму участие в лечении этого бедняги? – Я всего лишь пытаюсь дать ему шанс выжить. – И что же с ним будет, если это у него получится? – Тогда через год мы продадим его за полкроны. – Мне кажется, было бы проще пристрелить его прямо сейчас. – Для владельца Файв-Боб это, наверное, действительно было бы проще, но мы никак не можем позволить себе подобную расточительность, – жестко ответила ему я. – Я не хотел обидеть тебя, Сиб. – А я и не думала обижаться, – сказала я, провожая его к дому и думая о том, каким он, наверное, сейчас, глядя на меня, считал себя глупцом, выбрав два года тому назад на роль дамы своего сердца такой неказистый объект. К счастью мне еще ни разу не приходилось краснеть за свою мать по поводу ее воспитания и манер. Вот и теперь она грациозно, как и пристало истинной леди, встала, чтобы приветствовать Гарольда в ответ на мое представление. Да, она как была, так и осталась настоящей леди, и ни лежавшая перед ней гора заштопанной детской одежды, вершину которой венчали почти пуленепробиваемые от несметного на них количества заплат мужские штаны, которые она отложила в сторону прежде чем протянуть Гарольду свою покрасневшую от тяжелой работы руку для знакомства, ни ее полинявшее старенькое хлопчатобумажное платье, ни более чем скромная обстановка в доме не могли скрыть того, что она не всегда жила в такой бедности. Оставив их наедине, я вышла во двор, чтобы, освободив лошадь Гарольда от седла, переметной сумы и уздечки, отвести ее в ближайший огороженный загон, в котором не росло ни единой травинки. После этого я ушла на кухню и, сев на табуретку, с горечью в сердце задумалась о несоответствии своих амбиций своим возможностям. Следом за мной на кухне появилась моя мать. – Господи! Что с тобой? Я понимаю, что тебе было не особенно приятно оказаться перед ним в таком виде, но оттого, что ты будешь кукситься, сидя на кухне, ты не станешь выглядеть лучше. Я сейчас угощу Гарольда чаем, а ты беги и быстренько приведи себя в порядок. Вместе со своей младшей сестренкой Авророй я через окно забралась в свою спальню, чтобы умыться и переодеться. Надев на малышку пару белых носок, туфельки и чистый фартучек, я начала расчесывать ее золотистые волосы. Будучи моей любимицей, она спала только со мной, слушалась только меня и любила тоже только меня. Я же в свою очередь души в ней не чаяла. В стене моей спальни была небольшая щель, сквозь которую я могла видеть все, что происходило в гостиной. Мать разливала полуденный чай и беседовала с Гарольдом. Возможность опять видеть его приятное мужественное лицо заметно улучшила мое настроение. В конце концов, пусть наше жилище и выглядело бедным, но зато оно было чистым, опрятным и уютным, так как тем утром я своими руками все в нем выскоблила и помыла. К тому же я вспомнила, что мужчины совсем не были так злы и глупы, чтобы злорадствовать по поводу чьей-либо бедности, чего, к сожалению, нельзя было сказать о женщинах. – Аврора, – обратилась я к сестренке, – мне хочется, чтобы ты кое-что сказала мистеру Бичему. Аврора с удовольствием согласилась выполнить мою просьбу и после тщательного инструктажа я отправила ее к нашему гостю. Войдя в гостиную и бесстрашно встав перед Гарольдом, большеглазая малышка четырех лет от роду ростом чуть выше его колен заложила свои ручки за спину и, не моргая, стала в упор его рассматривать. – Аврора, так смотреть на незнакомых людей нельзя, – напомнила ей мать. – Нет можно, – уверенно ответила ей моя сестренка. – Ну и как же тебя зовут? – рассмеявшись, спросил ее Гарольд. – Аврора или Рори. Я люблю Сибиллер и хачу вам что-то сказать. – В самом деле? Так говори, не бойся! – После чая я хачу скортировать вас к папе и братикам, чтобы приставить вас им. Мать рассмеялась: – Это все шуточки Сибиллы. Она считает Рори своей собственностью и поэтому учит ее разным мудреным словам. Может быть, вам будет интересно пройтись с Авророй до того места, где сегодня мой муж с сыновьями чинит нашу изгородь? С удовольствием приняв ее предложение и выслушав неизбежные в таких случаях наставления, Гарольд в сопровождении моей сестренки отправился в путь. Не пройдя и нескольких шагов, он подхватил Аврору, с важным видом шагавшую рядом с ним с большим белым капором на головке, подбросил ее вверх и, крепко держа ее за загорелую ножку, посадил себе на плечо. Она же в свою очередь ухватилась за его волосы. – Должна признать, что на меня он произвел более чем приятное впечатление, – сказала мне мать, когда они удалились от дома на достаточное расстояние. – Но я абсолютно не могу представить себе малышку Герти в роли жены такого великана. – Она, между прочим, на четыре дюйма выше меня, – напомнила я ей. – И будь он ростом даже с каучуковое дерево, то все равно был бы просто одним из мужчин, которые всегда липли к смазливому личику так же, как мухи к патоке. Я приняла ванну, переоделась, расчесала и уложила свои волосы, нашла кое-что к чаю и приготовила нашему гостю комнату. Для этого мне пришлось обойти весь дом и заглянуть во все его закутки, чтобы выбрать для него все самое лучшее. После того как я раздобыла большой мягкий матрац и более-менее приличный туалетный набор, мне удалось приготовить для своего бывшего возлюбленного довольно уютную спальню. Вернулись они уже в сумерках. Рори по-прежнему с видом триумфатора восседала на плече Гарольда, а двое из ее старших братьев с восторгом крутились у его ног. Провожая его в приготовленную для него комнату, я совсем уже не была похожа на ту чумазую и растрепанную крестьянку, которую он в полдень встретил в телятнике, и поэтому я опять, как и два года тому назад во время нашего первого официального знакомства в Каддагате, с удовлетворением ощущала себя хозяйкой положения. – Послушай, Сиб, не нужно смотреть на меня так, как будто я для тебя совсем чужой, – робким голосом обратился он ко мне. Наши ладони встретились в дружеском рукопожатии, и я сердечно сказала ему: – Мне очень приятно снова видеть тебя, Хэл, но … – Но что? – Я совсем не была в восторге от нашей сегодняшней встречи в телятнике. – Какая чепуха! Мне она только напомнила наше первое свидание у лимонного дерева, – ответил он, глянув на меня и озорно подмигнув. – Вы, женщины, всегда придаете слишком большое значение своему наряду, как будто не умеете поставить нашего брата в глупое положение вообще без помощи одежды. – Тебе лучше помолчать, – обернувшись, сказала я ему через плечо, перед тем как выйти из его комнаты, – а то ты опять скажешь что-нибудь такое, о чем потом будешь сожалеть, как тогда в саду – помнишь? – Еще бы не помнить! Честное слово, сегодня все было так же, как и в тот раз, когда ты обернулась и, сказав мне через плечо всего несколько слов, сразу же поставила меня на место, – улыбнувшись, сказал он мне. Так, да не так, – задумчиво ответила ему я. 12). На следующий день по случаю воскресенья, которое в смысле жары ничем не отличалось от предыдущей субботы, я предложила всем желающим в полдень отправиться в церковь. Отец сразу же в категоричной форме отказался от этой идеи, так как воспользоваться лошадьми, потерявшими за время засухи значительную часть своего веса, мы не могли, а прогулку пешком протяженностью в две мили в один конец при такой жаре и без особой на то надобности он посчитал явным сумасшествием. Однако Гарольд, всегда предпочитавший передвигаться только верхом на лошади, удивил меня своей готовностью стать моим сопровождающим, и поэтому сразу же после ленча он, Стэнли и я вышли из дома. Раз в неделю большинство жителей Поссум Гулли весьма охотно посещали небольшую протестантскую церковь, и поэтому каждое воскресенье ровно в три часа пополудни местный священник-самоучка, игнорируя элементарные правила английской грамматики, приступал к чтению длинных проповедей толпе разношерстных прихожан, появившихся там в основном для того, чтобы до и после службы посидеть с соседями на полусгнивших бревнах и, посудачив о ценах на масло и засухе, обменяться самыми свежими слухами и сплетнями. Признаться, оказавшись среди простых батраков и фермеров-бушменов, для которых появление Гарольда стало своего рода сенсацией, я испытала искреннюю гордость за своего бывшего друга сердца. Весь его облик излучал благородную стать, не имевшую ничего общего с напыщенным самодовольством обладателей черных костюмов, чисто выбритых щек, белых манжет и накрахмаленных воротничков, которые, не обращая никакого внимания на окружающих, сновали по офисным коридорам и улицам деловых районов городов. Это была стать лишенного какой-либо изнеженности немногословного гордого скваттера, привыкшего к жаркому солнцу, ледяной воде по утрам, седлу, костру в ночи и необозримым просторам Страны Кустарника; стать настоящего мужчины, способного не только заработать себе на жизнь тяжелым и честным трудом, но и всегда готового протянуть руку помощи своему товарищу. При нашем приближении все присутствующие как по команде повернули свои головы в нашу сторону, что служило признаком того, что вежливое внимание, с которым Гарольд завязывал шнурок на моей туфле, нес мою книгу и держал над моей головой кружевной зонтик, было принято ими за ухаживание за мной влюбленного в меня кавалера. Познакомив его с сидевшими на бревне в тени от развесистого курраджонга мужчинами, я, не желая мешать их разговору, направилась к отдыхавшим под кроной каучукового дерева женщинам, ребятишки которых стайкой крутились поодаль. Такое деление на группы было нашей традицией, и поэтому только безрассудный или по уши влюбленный смельчак мог, презрев этот неписаный закон и лавину ожидавших его насмешек, отважиться на разговор со своей избранницей на виду у всей конгрегации. Подойдя к женщинам и девушкам, я согласно обычаю в первую очередь поздоровалась с прабабушкой общины, вид которой полностью соответствовал мрачному сарказму пятой заповеди. С самого отрочества она самоотверженно, от зари и до зари не разгибая своей спины, занималась неблагодарным крестьянским трудом до тех пор, пока старческая немощь, освободив ее от этой напасти, не подарила ей «счастливую» возможность стать всем обузой и слоняться без дела в ожидании могилы. Согнувшаяся под тяжестью своих лет бабуля, прежде буквально заливавшая мои уши жалобами на свой «риматизм» и на то, что «уж умучилась, встречи с Господом ожидаючи», в этот раз буквально изнывала от нетерпения хоть что-нибудь разузнать о Гарольде. – Сибиллер, золотко, шепни мне, кто ж это такой? Твой, што ли? Красавец, нечего сказать! Ну, прямо князь! Таких мало видала в жизни. Чтобы не обидеть старушку, я собралась уже познакомить ее с родословной Гарольда, но появившийся священник не дал мне этого сделать, так как все присутствующие стали проходить внутрь старенького деревянного и крытого железом дома молитвы. После службы ко мне подошла одна из местных девушек и шепотом спросила меня: – Это твой кавалер, Сибиллер? Он всю службу с тебя глаз не сводил! – О Боже, да нет же! Если хочешь, я могу тебя с ним познакомить. Выполнив свое обещание, я оставила их, чтобы уже со стороны наблюдать за тем, как они обменивались замечаниями на предмет неимоверной жары и засухи. Гарольд не был ни хамом, ни снобом и поэтому держался со своей собеседницей просто и приветливо. Его кратковременное несчастье, сгладив все шероховатости его характера, сделало из него человека, которым восхищались не только женщины, но и мужчины. Женщинам он нравился за свой высокий рост, доброту, задорно топорщившиеся коричневые усы и, конечно же, за обладание внушительным состоянием, тогда как мужчины уважали его за ум, порядочность и отсутствие в нем свойственной почти всем богатым людям спеси. Я понимала, что в церковь он пошел только затем, чтобы поговорить со мной о Герти до встречи с ее родителями, но постоянное присутствие Стэнли лишало его этой возможности. Жара, которая, по-видимому, спадать не собиралась, вынуждала нас беспрерывно отгонять от себя мух и вытирать платками свои мокрые от пота лица. В траве роились миллионы кузнечиков, которые, уничтожив в садах всей округи не только плоды, но и кору на фруктовых деревьях, пожирали теперь даже листья шиповника. В одном из таких садов, мимо которого мы проходили, остатки абрикосов, слив и персиков сиротливо висели на абсолютно голых ветвях, молчаливо свидетельствовавших о разрушительной активности саранчи. Жара явно не располагала к серьезным разговорам и мы, изредка обмениваясь короткими фразами, неторопливо шагали по дороге в сторону дома. Тигровая змея пересекла наш путь и Гарольд, раздобыв палку, размозжил ядовитой рептилии голову. После того как Стэнли закинул ее на верхнюю струну ближайшей проволочной изгороди, мы в течение некоторого времени говорили только о змеях. Пропахший дымом бушевавших в Токумвале и Бомбале пожаров восточный ветер, с шумом миновав горные вершины, окутал все вокруг пылью, солнце потускнело, и температура воздуха понизилась так резко, что нам стало зябко. Стэнли нужно было пригнать наших коров, которые хотя и были похожи на живые шкуры, но все же дважды в день давали нам немного молока, поэтому, как только он, оставив нас среди зарослей шиповника, направился через огороженный выгул в их сторону, мы Гарольдом, словно сговорившись заранее, остановились. – Сиб, мне нужно с тобой поговорить, – начал он и неожиданно смолк. – Валяй, как сказал бы мой брат Гораций, но если это что-то неприятное, то сделай это нежно, – с вызовом ответила я ему. – Ты, конечно же, догадываешься, что именно я собираюсь тебе сказать, Сиб? Да, я давно уже поняла, что мои слова оказались пророческими и он действительно встретил и полюбил другую, причем полюбил сильнее чем меня, и раз уж та «другая» оказалась моей сестрой, то ему нужно было хотя бы попытаться объяснить мне это до того, как он станет победителем и … моим зятем. Но когда пришло время услышать все это из его уст, то мое сердце затрепетало и наполнилось тоскливой горечью; и хотя я сама оттолкнула его от себя, мне стало очень больно от мысли о том, что единственный мужчина, который обратил на меня внимание и предложил мне свою любовь, собирался теперь сообщить мне о том, что его чувство ко мне оказалось ошибочным. Ветер утих, и наступившую тишину нарушало только шуршание в кустах кузнечиков. Я понимала, что он, ощущая неловкость от предстоящего объяснения, надеялся на мою помощь, но помогать ему в этом мне не хотелось. Этот молодой, высокий, красивый, порядочный и богатый мужчина был влюблен в мою сестру и она, конечно же, выйдет за него замуж и они будут счастливы. Я с грустью подумала о том, что Бог всегда был добр к одним и беспричинно жесток к другим, но подумала я об этом совсем не потому, что сама хотела этого мужчину, а потому, что не могла понять, почему я так сильно отличалась от других девушек. Я вспомнила о Герти, вспомнила о том, какой она была хорошенькой, по-девичьи кокетливой и всем понятной, и мое сердце сжалось от любви к ней. Разве мог он вместо нее выбрать меня – странную, капризную, лишенную не только красоты и прочих милых и симпатичных мужскому сердцу качеств, но и слишком гордую и принципиальную, чтобы кому-то понравиться? Мне некого было винить в том, что все вышло так, как вышло. Это было только моей бедой и только моим несчастьем, что моя окаянная суть всегда была чужда и противна окружающим, и поэтому я не могла, не хотела и не имела права желать им зла. Но, даже будучи не героиней, а всего лишь дочерью бедного фермера, я хотела выйти из этой непростой ситуации достойно. Отведя глаза от жухлой травы у своих ног, я, привстав на цыпочки, коснулась своей ладонью плеча Гарольда и сказала ему: – Да, я знаю, о чем ты хочешь со мной поговорить. Так говори же! Я готова понять и принять все, что бы ты мне сейчас ни сказал. << 2 стр < 3 стр |
|
| Анекдот |
| Новости |
| Друзья |
 |
| Реклама |
| Поиск |
