 |
|
| |||
|
|
| Н А Ш И Т А Л А Н Т Ы | |||
Находясь дома, по вечерам мистер Максвот имел привычку садиться за стол и в окружении всех членов своего семейства рассуждать о том, насколько он был богаче своих соседей, на какие средства существовал одинокий старик Рис, у кого в округе были самые лучшие овцы, и кто кроме него мог быстрее и точнее их пересчитать. Чтобы хоть на время избавить себя от подобного кошмара, я взяла себе за правило каждую ночь незаметно уходить подальше от дома и, в совершенном одиночестве прогуливаясь под звездным небом, вспоминать те песни, что мы пели в Каддагате, и бережно, день за днем и час за часом в мыслях своих переживать заново счастливое время своего пребывания там. И когда это занятие становилось для меня невыносимым, я падала на колени и, ощущая тепло нагревшейся за день земли, начинала страстно читать молитвы о помощи – молитвы, которые никем и никогда так и не были услышаны. Мне казалось, что мои ночные отлучки мало кого интересовали, но я ошибалась, так как вскоре выяснилось, что мистер Максвот заподозрил меня (не имея для этого никаких оснований) в наличии у меня любовника. Для мистера Максвота мысль о том, что кто-то из смертных может выйти ночью из дома только лишь для того чтобы посмотреть на звезды, была настолько невероятной, что он, будучи апологетом своего личного понимания мироустройства, скорее назвал бы меня сумасшедшей, чем поверил в мои объяснения. У его старшего сына Питера на том берегу реки Муррумбиджи в нескольких милях от Барниз Гэп жила подружка по имени Сьюзи Даффи, которую он навещал два или три раза в неделю. Однажды, погруженная в свои мысли и поэтому задержавшаяся на прогулке дольше обычного, я стала свидетелем его возвращения домой. Когда он проезжал сидя на лошади мимо меня, я замерла на месте в надежде, что он меня не заметит, но его лошадь, почуяв присутствие постороннего человека, сильно испугалась, и поэтому мне пришлось успокоить его своим возгласом: – Питер, это я! – Черт возьми! Что ты тут делаешь в такое время? Разве ты не боишься привидений? – Привидений я не боюсь, а вот головной боли – да. У меня так разболелась голова, что я не могла заснуть и поэтому решила выйти погулять, – ответила ему я. Мы находились в четверти мили от дома, поэтому обратно я пошла не одна, а с Питером, который, не имея представления об этикете и потому оставшись в седле, медленно ехал на лошади рядом со мной. Между невежеством и грубостью лежит огромная дистанция. Питер не был грубым, но он был круглый невежа. Только поэтому он мог, спокойно пуская изо рта клубы табачного дыма и небрежно поплевывая, наблюдать, как его мать носила тяжелые ведра с кормом для свиней, чистила его обувь и даже колола дрова. Именно такое поведение и считалось в Барниз Гэп признаком присутствия в мужчине истинной доблести и мужественности. На следующий день мистер Максвот, бочком войдя в классную комнату в тот момент, когда я находилась в ней одна, удивил меня следующим заявлением: – Я хочу сказать тебе, Сибилла, что мне не нравится, когда молодая девушка встречается по ночам со своим парнем где-то под открытым небом. Если это приличный молодой человек, то ты можешь встречаться с ним в доме, – я ничего не буду иметь против этого. Мне ты нравишься, и я был бы рад видеть тебя в роли своей невестки, но ведь твой отец гол как сокол! А поэтому я должен предупредить тебя, что у нас совсем другие планы в отношении Питера. Он у нас парень видный, и у него уже есть на примете девушка по имени Сьюзи Даффи. Видишь ли, у ее отца имеется кое-какая собственность, поэтому будь добра, не порти нам всю обедню. Будучи высок, рыж и веснушчат, Питер-младший принадлежал (согласно высказываниям небезызвестного Мидлтона) к тому типу сельских увальней, которые, не имея ни своего мнения, ни каких-либо высоких устремлений, но, обладая звериным инстинктом, неприхотливостью и умением в течение длительного времени без ущерба для своего здоровья выполнять тяжелую физическую работу, в неблагоприятных условиях существования были способны не только выжить, но и сколотить кое-какой капитал. Поэтому работавший как вол, но ни разу за время моего пребывания в Барниз Гэп не окунувшийся в ванну Питер, обладая мягким сердцем, рыжими усами, невестой, штанами в обтяжку, длинными шпорами, галстуком и походкой вразвалку, был не только абсолютно уверен в своей неотразимости, но и счастлив той жизнью, которой Богу было угодно его одарить. Он, конечно, догадывался о существовании внешнего мира, как я догадывалась о существовании алгебры, но ему тот мир был так же безразличен, как мне была безразлична алгебра. Таковой была моя оценка Питера-младшего. Да, я уважала его, уважала настолько, насколько он этого заслуживал (надеюсь, как и он меня), но, несмотря на то, что судьбе было угодно на какое-то время поместить нас в одно и то же место, мы с ним как две абсолютно несмешивающиеся между собой субстанции были настолько разными, что уравнять нас могла только великая Уравнительница – Смерть. Мне выйти замуж за Питера? Лишившись дара речи от возмущения, я в то же время была готова расхохотаться над абсурдностью подозрений отца Питера, который все еще продолжал говорить. – Мне жаль, что ты положила глаз на Питера, но я надеюсь, что ты сумеешь меня понять. Детей у меня полон дом, и когда придет время делить между ними мое имущество, то каждому достанется совсем немного. Поэтому я вот что тебе скажу. У старика Даффи помимо дочки Сьюзи есть еще и сын Мик, поэтому давай-ка я тебя с ним познакомлю. Он, конечно, не так хорош, как наш Питер …, – заметил он с явной гордостью за своего худосочного первенца и осекся, потому что я, закипая, перебила его: – Сейчас же замолчите, глупый старик! Как вы смеете упоминать мое имя рядом с именем своего неотесанного сыночка? Да будь он даже миллионером, я не позволила бы ему даже притронуться к себе. Вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что я выхожу по ночам гулять для того, чтобы с кем-то встречаться. Я делаю это только затем, чтобы хоть на несколько минут избавиться от той удушливой атмосферы, которая царит в вашей странной семье. Если вы вообразили, что наличие у вас какого-то количества денег заставило меня позариться на вашего сына, то вы сильно ошиблись. Поэтому впредь не смейте даже думать о том, что я способна выйти замуж за кого-нибудь из местных недорослей! – Завершив свою речь, я, громко хлопнув дверью и ушла в свою комнату, где после этого до полного изнеможения ревела от обиды. Хотя однообразие и пустота такой жизни выводили меня из себя, избавиться от нее у меня не было никакой возможности. От безысходности и отчаяния я придумывала самые невероятные планы побега из Барниз Гэп, но любовь и сострадание к своим младшим братьям и сестрам каждый раз останавливали меня от совершения чего-либо такого, что могло навсегда лишить меня их общества. В то время я ощущала себя настолько несчастной, что если бы вдруг Гарольд Бичем приехал ко мне с предложением немедленного замужества, то я, отменив все свои прежние условия, сразу же пошла с ним под венец. Но он не появлялся, и я понятия не имела ни о его местонахождении, ни о положении его дел. Каким милым он мне казался, когда я вспоминала его! Как выгодно отличался он от всех тех, кто в то время находился рядом со мной, хотя и был, фактически, одним из них! Он никогда не был философом, но присутствие в нем вкуса и такта чувствовалось во всем. Я вспомнила залитую ярким светом изящно обставленную гостиную в Файв-Боб Даунз, его галантность, ненавязчивость и обаятельную смущенно-обворожительную улыбку, так часто озарявшую его лицо. Только теперь я поняла, каким на самом деле благородным принцем он был! Информация о нем содержалась в письме, которое я получила от бабушки накануне Пасхи. Ты знаешь, кто недавно нас посетил? Сам Гарольд Бичем! Он так похудел, что стал похож на жердь, причем жердь обожженную, так как он еще и очень сильно загорел (Прочитав эти строки, я улыбнулась, будучи не в состоянии представить Гарольда более загоревшим, чем это было раньше). Он рассказал нам, что во время сопровождения стада он промок до нитки и чуть не умер от кори. Поэтому ему пришлось отказаться от этой работы. К нам он заехал для того, чтобы попрощаться с нами перед отъездом в западную Австралию, где он надеется попытать счастья и исправить свое положение. Мне очень не хочется, чтобы он стал одним из тех бродяг, которых сейчас развелось видимо-невидимо, но он поклялся мне, что будет работать до тех пор, пока не встанет на ноги, но в любом случае ровно через три года, к Рождеству (если будет жив и здоров), обязательно навестит нас еще раз. Зачем и почему он намеревается приехать к нам именно в это время, – я не знаю, так как он и раньше-то был молчуном, а теперь стал еще более замкнут. Во время визита он старался казаться спокойным и жизнерадостным, но я-то видела, как сильно он переживал по поводу потери своего прежнего положения. Не найдя тебя в Каддагате, он сначала очень удивился, а потом с сожалением добавил, что должность домашней учительницы может убить в тебе все озорство и жизнелюбие. Впервые в жизни я услышала, чтобы он вслух выразил свое мнение по поводу чьего-то решения. Фрэнк Ходен передает тебе большой привет. Конечно же, Гарольд был абсолютно прав, заметив, что подобная работа была мне не в радость, но главным моим несчастьем было не это, а люди, среди которых мне приходилось находиться. Но именно это несчастье моя мать и считала тем самым средством, которое должно было выбить из моей головы всю блажь. Мои ночные слезы и бессонница, мучившая меня иногда на протяжении сорока восьми часов, «украсили» мое лицо не исчезавшими даже после утреннего умывания темными кругами под глазами, поэтому соседи, которым хоть раз довелось меня увидеть, называли меня не иначе как «хрупким созданием с постоянно печальными глазами, которое совсем не умеет улыбаться». Этот образ абсолютно не соответствовал образу той девчонки, заливистый смех которой так часто раздавался в Каддагате, и которую по этой причине все с улыбкой называли «хохотушкой», «непоседой», «сорванцом в юбке», а то и «разбойницей». У Максвотов же я находилась в таком состоянии нервозности, что даже скрип открываемой двери и звук приближавшихся ко мне шагов заставляли меня вздрагивать всем телом. Позже, немного успокоившись, я ощутила необходимость принести мистеру Максвоту свои извинения, так как он, учитывая его воспитание и образование (а это единственно справедливый способ оценки поступков наших ближних), во время разговора со мной рассуждал здраво и вел себя по отношению ко мне почти по-отечески: я была молодой девушкой, проживавшей в его доме, и поэтому в случае какого-нибудь несчастья, приключившегося со мной во время ночных прогулок, часть вины неизбежно легла бы на его плечи. В любом случае тот факт, что он без каких-либо колебаний разрешил мне «любезничать» с моим воображаемым любовником под крышей своего дома, характеризовал его как доброго человека; и это была не его вина, что я посчитала его попытку помочь мне оскорбительной. Так что в данной ситуации неправой стороной была только я. С этой мыслью я, – минуя бродивших по двору свиней, кур и миссис Максвот, которая в присутствии державшей на руках малыша Лайзы подробно и громко обучала Джимми искусству резать и разделывать барана, – отправилась на поиски своего хозяина. Питер со своими младшими братьями в это время валил где-то деревья (звук их топоров был мне хорошо слышен), чтобы потом использовать их листву и ветки в качестве корма для овец. Скоро они вернутся домой и, усевшись за стол, опять начнут рассказывать друг другу примерно следующее: «Старые овцы очень отощали, но молодые на вид еще ничего, потому что питаются ветками от кустов. Хотите верьте, хоте нет, но я сам видел, как они жевали сучья толщиной с карандаш!» Это событие уже обсуждалось в столовой вчера, позавчера и наверняка будет обсуждаться сегодня, завтра, послезавтра и еще долго-долго, так как в Барниз Гэп благополучие овечьего стада всегда было основной темой для разговора. Догадаться, где в это время мог находиться мистер Максвот, было нетрудно: недавно он приобрел пару племенных баранов и поэтому каждый вечер после этого знаменательного события часа на два исчезал из дома, чтобы всласть насмотреться на свое бесценное сокровище. Направившись туда, где обычно паслись эти бараны, я действительно увидела там мистера Максвота, сидевшего с трубкой во рту и с умилением взиравшего на своих любимцев. – Мистер Максвот, я пришла сюда затем, чтобы извиниться перед вами. – Все нормально, дочка. Я на тебя совсем не сержусь. Какой смысл обижаться на то, что ты сгоряча мне наговорила? – Но это было совсем не сгоряча. Я имела в виду все, что вам сказала, но хочу извиниться за то, что сделала это в грубой форме, так как не имею права разговаривать таким тоном с человеком, который намного старше меня. А еще я хочу уверить вас в том, что я не смогу сбежать от вас с вашим сыном даже в том случае, если бы он сам этого захотел, так как уже обручена с другим мужчиной. – Вот это да! Чтоб мне провалиться! – воскликнул он в крайнем изумлении, которое, казалось, было нарисовано на его морщинистом и высохшем как табачный лист лице. По его поведению было видно, что он действительно уже забыл о моей грубой выходке. – Значит, ты скоро выйдешь замуж? А у твоего жениха есть хоть что-нибудь за душой? Кто он? Я очень надеюсь, что он человек уважаемый. – Да, он человек незаурядный и весьма известный, но замуж за него я выйду только тогда, когда ему исполнится двадцать один год. Он небогат, но у него блестящие перспективы. Пожалуйста, обещайте мне, что вы никому об этом не расскажете, так как мне очень не хочется посвящать в свои личные дела посторонних. Вам я рассказала об этом только затем, чтобы вы успокоились и не переживали по поводу своего Питера. Он пообещал мне хранить мой секрет, и я была уверена, что слово свое он сдержит, но тот факт, что мой избранник был небогат, его очень огорчил. – Ни в коем случае не выходи замуж за бедного, дочка, даже если он будет очень хорошим человеком. На вид ты неплоха, поэтому дождись, когда в твои сети попадется стоящая рыба, а ее в житейском море всегда было предостаточно. Жаль, что ты росточком не вышла, но пусть тебя это не тревожит, так как мужчины, которым нравятся маленькие женщины, еще не перевелись, хотя сам я всегда мечтал жениться на женщине покрупнее. «Ну, что ж, мечта ваша осуществилась, так как дома вас ожидает и в самом деле о-очень крупная скво», – мысленно ответила я ему. Поймите меня правильно. Мне никогда и в голову не приходило считать себя выше Максвотов. Совсем наоборот, это они были выше меня. Мистер Максвот, например, будучи честным и безупречным в моральном отношении, был настолько полезным в своей жизненной сфере человеком, насколько это только можно было себе представить. А бывшая ему верной и покладистой женой миссис Максвот, исправно год за годом исполнявшая одну из самых тяжких и мучительных из всех человеческих обязанностей – деторождение, делала для своей нации и для самого Создателя несравнимо больше того, что когда-нибудь смогу сделать я, – если только смогу. Но принять образ их жизни было выше моих сил. Все мы скроены согласно замыслу и прихоти Природы, и поэтому я не могла изменить себя настолько, чтобы смириться с царившими в Барниз Гэп дикостью и невежеством. 9). Когда июнь уступил место июлю, а июль – августу, мне стало ясно, что долее оставаться в Барниз Гэп я не могла. Я была готова уйти оттуда даже пешком, совершенно не интересуясь последствиями такого поступка. Однажды вечером, получив несколько писем от своих младших братьев и сестер, я так разволновалась, что, сунув эти письма под подушку, упала, не раздеваясь, на кровать и, измученная продолжительной бессонницей, решила до приготовления вечернего чая немного отдохнуть. В себя я пришла оттого, что миссис Максвот, держа в одной руке зажженную свечу, другой рукой энергично трясла меня, громко причитая: – Что с тобой, девочка? Лайза, быстро закрой окно! Ее, наверное, сильно продуло! Бедняжка во сне так кричала и плакала! Что у тебя болит, девочка моя? Я кое-как сумела тебя разбудить! Я не знала, болело ли у меня что-нибудь, но как мне потом сказали, во сне я громко смеялась и плакала, звала бабушку и какого-то Гарольда, умоляя их спасти меня и повторяя одну и ту же фразу: «Я больше не могу! Я больше не могу!» Мое состояние показалось мистеру Максвоту настолько тяжелым, что он срочно послал за доктором, который находился в семнадцати милях от Барниз Гэп. Приехавший утром врач, проверив мой пульс и задав мне несколько вопросов, обнаружил у меня глубокую нервную прострацию. «Ребенок истощен до такой степени, что дело может закончиться лихорадкой ее мозга! – воскликнул он. – Чем она здесь занималась? Похоже на то, что в течение длительного времени она находилась в состоянии сильнейшего нервного напряжения. Сейчас ей необходима смена обстановки, хорошее питание и абсолютный покой, иначе я не ручаюсь за здоровье ее психики». Врач уехал, оставив мне бутылочку с тоником и многие страхи и переживания мистеру и миссис Максвот, которые были абсолютно уверены в том, что причиной моего заболевания стал тот совершенно ничтожный объем работы, выполняемый мной в их доме. Бедняги! Истинная причина моего нездоровья была для них такой же тайной, какой для меня было внутреннее устройство Луны. Миссис Максвот специально для меня приготовила суп из свежей курочки, тарелку которого я, несмотря на отсутствие у меня аппетита и плававшие в ней перья, вынуждена была съесть, чтобы не обидеть доброжелательного повара. Решив как можно скорее известить моих родителей о моем недомогании и договориться с ними о дате моего отъезда, супружеская чета Максвотов, оказавшись в весьма щекотливом положении из-за моей временной неспособности писать, сначала поручила выполнение этой процедуры Лайзе, потом – Джимми, но, в конце концов, за это решил взяться сам мистер Максвот, предварительно воскликнув: «Черт подери! Кто еще в этом доме способен написать важное деловое письмо? Конечно же, только я!» И как только на обеденном столе появились чернила, ручка и бумага, среди детей послышался восхищенный шепот: «Наш папа собирается сам написать целое письмо!» Полуоткрытая дверь моей спальни предоставляла мне возможность наблюдать за тем, как мистер Максвот готовился к совершению этого подвига. Первым делом он, крякнув, подтянул повыше свои штаны, снял с себя куртку и повесил ее на спинку стула, потом, закатав рукава рубашки и надвинув на глаза свою шляпу, приступил к тщательному изучению всех письменных приборов, ни один из которых, как выяснилось, не отвечал его требованиям: чернила оказались «водой», а перья и бумага – «дрянью». Но, узнав, что все это было куплено им самим для своих личных нужд, он, энергично взявшись за дело, через три часа выдал на-гора послание объемом в пол-листа, эпистолярный стиль, композиция и грамматика которого, конечно же, ничем не отличались от его дневниковых записей. Но как бы то ни было, оно сослужило свою службу, и вскоре мои родители в ответном письме сообщили ему о том, что в назначенный день мне необходимо быть в Голберне, где меня встретит и после завершения своих личных дел доставит в своем экипаже домой один из их соседей. После того как у меня исчезла необходимость давать в пыльной кладовой покрытым грязью оборвышам уроки (к которым они испытывали явное отвращение) и укладывать немытые пальцы Лайзы на пожелтевшие клавиши несчастного пианино в бессмысленной попытке научить ее воспроизведению самых простых мелодий, я почувствовала себя граздо лучше и стала потихоньку паковать свои вещи. Перспектива избавления от тягостного заточения в Барниз Гэп меня, конечно, радовала, но как ни странно радость мою омрачало и невесть откуда взявшееся у меня чувство грусти. Мальчишки не всегда были грубы со мной, и я вспомнила, что стоило мне выразить им свое восхищение пером попугая или красивым отшлифованным речной водой камушком, как на следующее утро понравившаяся мне вещь оказывалась под дверью моей спальни; как каждый из малышей, горя желанием доставить мне радость, отчаянно боролся за право личного вручения мне пришедшего на мое имя письма; и как смешили меня забавные попытки Лайзы и маленькой Розы Джейн повторить мою походку и манеру одеваться и разговаривать. Все дети вышли во двор, чтобы проститься со мной. Да, конечно же, я буду им писать. И они тоже обязательно напишут мне о том, оправилась ли гнедая кобыла, и где они обнаружат гнездо желтой индюшки. А я после выздоровления обязательно должна буду к ним вернуться, и так как после этого мне не придется много работать, то я буду чаще ездить к соседям в гости. Провожая меня, миссис Максвот обратилась ко мне с просьбой объяснить своей матери, что она (миссис Максвот) была не виновата в том, что я заболела от непосильной нагрузки, так как все время выглядела здоровой и никогда не жаловалась ей на свою усталость. Перед тем как посадить меня в вагон, мистер Максвот, взглянув на меня по-отечески добрыми глазами, сказал: – Передай своему отцу, чтобы он не беспокоился о деньгах. Отдаст, когда сможет. А я всегда буду рад помочь вам. – Спасибо, вы и так нам очень помогли. – Черт возьми! Какой смысл жить на этом свете, если хотя бы изредка мы не будем помогать друг другу? Я всегда готов выручить попавшего в беду человека, если он отнесется к этому с благодарностью. Но, черт подери, я терпеть не могу неблагодарных людей! – До свидания, мистер Максвот, и огромное вам спасибо. – Будь здорова, дочка, и не выходи замуж за своего парня до тех пор, пока он не разбогатеет, потому что сам дьявол выглядывает из-за спины жениха-голодранца. 10). Домой я приехала холодным сентябрьским вечером и в тот момент, когда владелец коляски начал выгружать из нее мой багаж, мои младшие братья и сестры с радостным гомоном выбежали во двор, чтобы встретить меня и сразу же проводить к жарко натопленному домашнему очагу. Мой отец, занятый чтением газеты, встретил меня кивком головы, а мать, поджав губы, вместо приветствия произнесла: – Наконец-то ты нашла место, где тебе было хуже, чем у себя дома. – Но ее слова так и остались единственной ложкой дегтя в бочке меда всеобщей радости от моего приезда. Герти, заметно подросшая и похорошевшая, встретила меня с неподдельным восторгом и стала доставать из буфета красивые чайные чашки, которые появлялись на нашем обеденном столе только в случае приезда к нам почетного гостя. Мои младшие братья и маленькая Аврора, радостно визжа и танцуя, ни на шаг не отходили от меня. Один из малышей показал мне приобретенные во время моего отсутствия суповые тарелки, а другой – книжку с цветными картинками, после чего Гораций и Стэнли торжественно взяли меня под руки и провели во двор, где гордо возвышался построенный ими без посторонней помощи новый курятник. После трубного голоса и несвежих лохмотьев миссис Максвот мелодичная речь и опрятно одетая фигура моей матери вызвали у меня чувство светлой радости, а наш дом, несмотря на присутствие в нем явных признаков нужды в виде массы старых вещей, которые мои родители собирались выбросить еще до моего отъезда, в сравнении с мрачным приплюснутым строением в Барниз Гэп показался мне настоящим дворцом, так как был чист, светел и уютен. С радостным удовлетворением смотрела я на своих младших братьев и сестер: за время моего отсутствия все они заметно вытянулись и выглядели теперь не по годам рослыми; и хотя не каждого из них можно было назвать красивым, все они были пропорционально сложены и приятны на вид, так что из всех членов нашей семьи одна лишь я была лишена физической привлекательности. Как это бывает со всеми детьми, они тоже иногда мечтали о недоступном, но их желания и стремления были естественны и понятны; я же, будучи обременена своими необузданными амбициями, всегда мечтала только о нереальном.
До моего отъезда в Каддагат родитель мой хотя и увлекался потреблением эля, но выглядел еще вполне нормальным человеком, теперь же весь его облик и поведение изменились настолько, что он уже ничем не напоминал когда-то всеми уважаемого Дика Мелвина – красавца с изысканными манерами, настоящего мужчину, истинного джентльмена и состоятельного владельца станций Бруггабронг, Бин-Бин Ист и Бин-Бин Вест. Таким образом, Дик Мелвин, бывший когда-то опорой и гордостью своей семьи, стал теперь ее несчастьем, срамом и бедой. Окончаниение следует... < 2 стр 4 стр > |
|||
| Анекдот |
| Новости |
| Друзья |
 |
| Реклама |
| Поиск |
