 |
|
| |||
|
|
| Н А Ш И Т А Л А Н Т Ы | |
Естественно, постоянное недосыпание вкупе с тяжелой физической нагрузкой, негативно сказываясь на моем самочувствии, делали мою жизнь гораздо тяжелее той, которой жили мои сверстницы, но отказаться от чтения было выше моих сил. Книги, спасая меня от мрачной действительности, предоставляли мне возможность выхода в мир моих грез, где я жила в окружении писателей, художников, поэтов и музыкантов; и Надежда – сладкая жестокая призрачная Надежда – шептала мне, что жизнь только начинается, что впереди у меня еще уйма времени, и что когда-нибудь все мои мечты обязательно сбудутся и воображаемый мной мир станет реальным. И я продолжала жить, не выпуская из вида то мерцавшее в безбрежных раскаленных песках реальности волшебное Озеро Надежды, которое манило меня, приглашая подойти к нему и, утолив жажду его живительной влагой, поднять белоснежный парус на покачивавшейся у его берега лодке и заскользить в ней по его серебристой глади далеко-далеко; а Неопытность – слепая самоуверенная Неопытность молодости – не позволяла мне разглядеть ту непреодолимую пропасть, что находилась между тем чудесным озером и мной. Но давайте вернемся к предыдущей теме. У нас не было причин прятать свои глаза от соседей, потому что все мы, работая на своей ферме, с упрямством наших британских предков продолжали бороться с жизненными невзгодами и честно зарабатывать свой хлеб. Но когда в 1894 году ни одна дождевая капля не коснулась земли, когда на смену ему пришел сухой безжалостный 1895 год, во время которого фрукты и овощи можно было увидеть только во сне, тогда для нас настали черные дни. Раскаленный ветер убивал каждую травинку, а поднятая им пыль закрывала солнце, и стоны голодных животных раздавались по всей округе. Телята, за которыми я ухаживала, безмолвно гибли один за другим и оголодавшие коровы так же молча следовали за ними. Если ослабшая от бескормицы корова падала на землю, то подняться самостоятельно она уже не могла, поэтому тем летом мне пришлось оставить свои занятия в школе и вместе со своими родителями заняться спасением наших коров; и когда у нас не хватало на это собственных сил, тогда на помощь к нам приходили наши соседи. В тот год, когда даже переправившие свой скот в относительно благополучные районы фермеры оказались в очень нелегком положении, подъем упавших от бескормицы коров стал в нашей округе почти профессией, предусматривавшей не только изматывающий труд под обжигающими лучами солнца, но и обязательное обсуждение прихода более мрачных дней в случае продолжения засухи. Много новых морщин появилось в то время на суровых лицах бушменов. И не только потому, что засуха поставила их семьи на грань выживания. Вид погибавших от голода молочных коров – которых всегда ценили и холили всей семьей и которые теперь, жалобно мыча, смотрели на своих хозяев в надежде получить охапку сена, которого у них не было, – для потомственных скотоводов был невыносим. Чтобы выжить, нам пришлось отказаться от всего за исключением самого необходимого для существования, но даже это требовало затрат почти непосильных для семьи из десяти человек. Костлявые пальцы нищеты все сильнее сдавливали наше горло, причем нищеты самой болезненной, той, при которой человек все еще пытается улыбаться, держать голову прямо и выглядеть опрятным. Такие люди в подобных обстоятельствах всегда страдали больше тех, для кого нищета была привычным состоянием со дня появления на свет и поэтому не вызывала в них того чувства жгучего стыда, которое терзало нас. 4). – Сибилла, чем ты занята? Где мать? – Глажу. А мама в курятнике возится с цыплятами. Что-нибудь случилось? Это был мой отец. Время: два часа пополудни. Столбик висевшего на стене нашей веранды термометра остановился на отметке 105, 5 градусов. – К нам идет Блэкшо. Позови мать. И принеси веревки для треноги – да побыстрее! Пойдем поднимать коров. Бедняги! Хотел уже их прикончить, чтоб не мучились, но потом передумал. Что если завтра пойдет дождь? Не может ведь засуха длиться вечно. Я сбегала за матерью, принесла веревки и, натянув свой капор пониже, чтобы защитить глаза от пыли, тучи которой порывистый ветер гнал с запада, присоединилась к родителям и пришедшему к нам на помощь соседу. Тренога, о которой упомянул мой отец, состояла из трех связанных у вершины веревкой жердей длинной около восьми или десяти футов, противоположные концы которых раздвигались и упирались в землю рядом с лежащей коровой таким образом, чтобы в образовавшуюся между ними наверху вилку можно было вложить более длинную четвертую жердь с двумя привязанными к ее короткому концу веревками, предназначенными для опоясывания в двух местах туловища лежавшего животного. После установки треноги нам с матерью надлежало изо всех сил навалиться на длинный конец жерди и вместе с мужчинами, ухватившими корову за рога и хвост, поднять ее. Это приспособление отец специально изготовил для облегчения подъема упавших от слабости животных. При первой встрече с этой растопыренной громадиной молодые коровы, испытывая ужас, доставляли нам массу хлопот, но при повторной процедуре все происходило гораздо проще, – если, конечно, кто-нибудь из нас успевал вовремя освободить вставшее на ноги животное от поддерживавших его веревок. В тот день нам предстояло поднять шестерых коров, пятерых из которых мы уже поставили на ноги, потратив на это несколько часов. После этого наша компания направилась к шестой корове, лежавшей на абсолютно голом каменистом склоне холма хребтом к его подножию. Пока мы с матерью устанавливали треногу и распутывали веревки, мужчины, взяв корову за хвост, развернули ее в более удобное положение, но как только мы ее подняли, обессилевшее животное опять рухнуло на землю, поэтому нам пришлось дать корове несколько минут для отдыха. Вокруг не было видно ни травинки, а голый склон холма был весь покрыт пылью, так что нам даже присесть было негде. Стоя под обжигающими лучами солнца и прикрывая ладонями свои глаза от пыли, мы чувствовали себя настолько уставшими, что могли общаться друг с другом только посредством однословных фраз. Усталость! Усталость! Несколько бледных разрозненных облаков медленно, словно они тоже устали от беспощадного сияния полуденного солнца, плыли над нашими головами. Утонченные черты лица моей матери выражали крайнюю степень изнеможения; покрытое пылью и морщинами лицо отца выглядело не менее измученным; Блэкшо, с лицом вымазанным смесью пота и пыли, выглядел совершенно выдохшимся; я чувствовала себя не лучше, так как каждая клетка моего тела изнывала от жары и усталости; и даже лежавшая у наших ног корова и та выглядела усталой. Казалось, все на свете было пропитано усталостью, такой усталостью, что даже шум раскаленного ветра в иссохших ветвях деревьев, росших на возвышенности позади нас, казался нам погребальной песнью всему живому на этой выжженной солнцем и умиравшей от жажды земле. Все изнывало от усталости, все кроме солнца, которое, не зная сострадания и упиваясь своим могуществом, равнодушно взирало с высоты небосвода на свои измученные жертвы. Усталость! Усталость! И это была жизнь, моя жизнь и моя карьера. Моя блестящая карьера! И мне всего лишь пятнадцать лет, всего лишь пятнадцать! Мгновения жизни коротки и вскоре я, даже не заметив этого, стану такой же, как стоящие рядом со мной люди: сморщенные, изможденные повседневными тяготами и находившиеся уже по ту сторону холма своей жизни. Когда-то они тоже были молоды и тоже мечтали, жаждали и стремились к чему-то возвышенному и прекрасному, возможно, даже видели это прекрасное и возвышенное, и вот они здесь, передо мной, и это их жизнь и их карьера. Неужели и моя жизнь, и моя карьера тоже когда-нибудь станут такими же? Моя блестящая карьера?! Усталость! Усталость! Палящее солнце, казалось, издевалось над нами. «Будь проклята такая жизнь, – подумала я. – Мир – это несущаяся в космосе холодная каменная глыба с торчащими острыми выступами, за которые все мы, обдирая в кровь свои пальцы, отчаянно держимся какое-то время, чтобы потом неизбежно сорваться во мрак неизвестности, где нас, возможно, ожидают еще более изощренные истязания». Несчастное животное застонало: веревка, врезавшись в образовавшуюся на ее теле после потертости рану, причинила ему боль. Нужно очень постараться, чтобы вынудить корову застонать. Отведя глаза от кровоточившей раны размером с чайное блюдце, я мысленно спросила Бога о смысле происходящего. Если страдания людей на этой земле можно было объяснить их испытанием перед переселением в лучший мир, то в чем же тогда заключался смысл мучений животных в этом мире? – Начнем, пожалуй. Попробуем помочь ей подняться еще раз, – сказал отец, и мы приступили к работе. Просто невероятно, какой тяжелой может казаться корова, в которой уже ничего кроме костей и шкуры не было. Ценой огромных усилий поставив корову на ноги, мы, поддерживая ее за рога и хвост, помогли ей доковылять до коровника, где для нее уже было приготовлено ведро с пойлом из отрубей. Только после этого мы направились домой. Мужчины расположились на веранде и, пуская клубы дыма и смачно сплевывая на землю, начали ругать засуху и все что имело к ней хоть какое-нибудь отношение. Передохнув, они отправились помогать еще кому-то из соседей, а мы с матерью продолжили работу в доме. Я развела огонь и опять занялась глажением. В такую жару это занятие совсем не было легким и приятным, так как из-за вездесущей пыли нам приходилось держать все окна и двери дома закрытыми, и поэтому в нем было неимоверно жарко и душно. От сильного напряжения ноги у нас болели так, что каждый шаг давался нам с величайшим трудом. Усталость! Усталость! «Будь проклята такая жизнь», – еще раз подумала я. Конца засухе не было видно. На следующий день опять подует ветер, соберет сухую траву в кучу у забора, поднимет тучи пыли, и все вокруг потемнеет, как это обычно бывает перед грозой; но затем принесенные им облака с ним же и исчезнут, и опять потянутся бесконечные дни и недели без единого облачка на небе, и опять палящее солнце будет безжалостно жечь и без того уже потрескавшуюся от адской жары землю. Усталость! Усталость! В этой главе я повторила эти слова несколько раз, но это ни на йоту не уменьшило их горечи. 5). Если у жителя Сиднея были друзья в Голберне, то он считал их жившими в глубинке. Если у резидента Голберна были друзья в Яссе, то он тоже был уверен, что они жили в глубинке. И даже житель Ясса, друзья которого жили в Янге, считал их жителями глубинки. Так вот Каддагат как раз и находился в самой что ни на есть настоящей глубинке. Направляясь как раз в те края, в час ночи второй среды августа 1896 года я купила билет на железнодорожной станции Голберна и заняла место в вагоне второго класса почтового поезда, шедшего в Мельбурн. После трех или четырех часов путешествия в указанном поезде мне предстояло на одной из промежуточных станций расстаться с ним, чтобы, сделав пересадку, провести в вагоне уже другого поезда еще пару часов. Я была единственной, кто вошел в вагон на той станции. Все его пассажиры крепко спали на своих местах и только один или двое из них, приоткрыв глаза и угрюмо обозрев нарушителя своего спокойствия, повернулись на другой бок и опять заснули. Приятное покачивание вагона и ритмичный стук его колес действовали на меня успокаивающе, но спать мне не хотелось. Подойдя к вагонному окну и прижавшись лбом к его прохладному стеклу в безнадежной попытке различить проносившиеся за ним в кромешной тьме бесформенные очертания неведомых мне объектов, я погрузилась в размышления. Впервые за много лет я ожидала рассвета не с тоскливым чувством безысходности, а с надеждой и радостным нетерпением, абсолютно не желая думать о том, что оставляла позади себя. Уезжая из Поссум Гулли, я испытывала не грусть разлуки, а совсем другое чувство: мне как узнику, многие годы проведшему в мрачной темнице и наконец-то вырвавшемуся на свободу, хотелось петь и прыгать от радости. Нет, Поссум Гулли, где я фактически выросла, так и не стала для меня домом, так как сердце мое яростно противилось этому. С первого дня своего появления там и до момента своего отъезда оттуда я с отчаянием обреченного ненавидела ее за серость, дикость и тоскливое чувство безнадежности. Это место, не подарившее мне ни одного светлого воспоминания, навсегда останется для меня мрачным символом упадка, деградации и вырождения. Нет, нет, я не уезжала из дома, а ехала домой! Я возвращалась в Каддагат, где впервые увидела солнечный свет и лица своих родителей; я возвращалась к милым моему сердцу лощинам, покрытым толстым ковром из папоротника; я возвращалась туда, где после долгой разлуки опять смогу слышать воркующее журчание горных ручьев с заросшими дремучим кустарником берегами и где опять смогу любоваться великолепием шероховатых склонов Боргонгских гор; я возвращалась туда, где меня ждали дорогие мне люди: бабушка, дядя и тетя; я возвращалась к музыке, книгам, просвещенному обществу, озорным забавам и к старому доброму дому, который так любила в детстве. Все когда-нибудь кончается, вот и мое путешествие по железной дороге тоже завершилось. Едва успев выйти из вагона, я столкнулась с огромным рыжебородым дядькой, который скороговоркой сообщил мне, что он был кучером почтового фургона, что он получил письмо от миссис Боссьер, что она просила его позаботиться обо мне, что он с удовольствием согласился выполнить «ето само дело» и что под его опекой я буду чувствовать себя как у Христа за пазухой. 6). Тем вечером в Файв-Боб Даунз гостили несколько джакеро, сосед-скваттер и двое проезжих туристов-велосипедистов, так что скучать нам не пришлось. До полуночи в огромной ярко освещенной и богато и со вкусом обставленной гостиной царили звуки великолепного пианино фирмы «Эрард». Присутствующие, сменяя друг друга, садились за инструмент и музыка – то воинственно-громкая, то игриво-озорная, то торжественно-печальная – услаждала слушателей. Я была приятно удивлена тем, что Гарольд Бичем оказался не только искусным пианистом и скрипачом, но и прекрасным певцом, сильный чистый и отлично поставленный тенор которого был слышен далеко за пределами станции. Как часто впоследствии я вспоминала тот вечер, веселых и милых людей, нежное дыхание бриза, наполнявшего просторную гостиную опьяняющим ароматом цветов, и высокую ладно скроенную фигуру молодого мужчины, который, держа в своих сильных загорелых руках хрупкую скрипку, играл на ней так, что мое сердце, замирая, безошибочно читало в темных глазах музыканта все его чувства и желания, которые в образе нежных звуков уплывали через распахнутые окна гостиной в ласковые объятия летней австралийской ночи! Ах, юность и здоровье, богатство и счастье, радость и веселье, жизнь и любовь! Каким славным, оказывается, может быть этот мир! Как много, оказывается, в нем добра, красоты и любви, – когда вам улыбается фортуна! 7). В Каддагате мне было поручено поддерживать порядок в гостиной, искать дядину шляпу (которую он имел привычку до десяти раз в день забывать в самых неожиданных местах), помогать бабушке в учете текущих расходов, писать деловые письма и встречать забредших к нам бродяг, которым, надо признать, мои бабушка, дядя и тетя никогда не отказывали ни в пище, ни в ночлеге. В течение года на это уходила тонна муки и почти такое же количество сахара, не считая чая, картофеля и говядины. И это помимо тех продуктов, что предназначались для угощения прочих путешественников, из года в год буквально наводнявших Каддагат. Точное число таких посетителей никому не было известно, но если бы их питание и ночлег были платными, то Боссьеры давно уже были бы миллионерами. В течение недели мне приходилось принимать, кормить и устраивать на ночь не менее пятидесяти человек, и я не припомню, чтобы кого-то из них встречала дважды. Несчастных, скитавшихся по просторам Австралии, было очень много. Нищие, бездомные, оборванные, голодные и никому не нужные люди угрюмо брели с севера на юг и с востока на запад, лелея в своих измученных сердцах одну единственную надежду – найти работу. И некоторые из них пребывали в таком состоянии уже так долго, что прежние амбиции, самоуважение и гордость давно уже оставили их измученную иссохшую плоть. Среди бродяг можно было встретить мужчин разного возраста, характера, телосложения и обличия. Мне приходилось видеть и скромного юношу, еще не научившегося просить и красневшего от стыда за свое унизительное положение, и седого старца, которого в этой жизни уже ничто не могло обрадовать кроме глотка пива и щепотки табака. Мне приходилось разговаривать как с сильными мужчинами среднего возраста, по глазам и рукам которых было видно, что они действительно хотели и могли работать, так и со скользкими трусоватыми типами, изо всех сил старавшимися увильнуть от какой бы то ни было работы. Среди этой людской массы были больные и здоровые, образованные и неграмотные, прожженные прохиндеи и честные, сумасшедшие и здравомыслящие, злодеи и святые. Некоторые из них, поев, в соответствии с профессиональной этикой попрошаек призывал на мою голову Божье благословение, другие же угрюмо и злобно молчали, а третьи открыто заявляли, что мы были обязаны их кормить и обеспечивать ночлегом, так как это из-за нас, скваттеров, захвативших всю землю, они стали нищими. И многие из этих грязных, оборванных и спившихся существ, потрясая сучковатыми дорожными посохами и тощими кулаками, призывали «сжечь проклятые банки, выгнать всех скваттеров из страны и раздать их землю людям»; и глаза их при этом горели таким жутким огнем, что меня бросало в дрожь. По выражению лиц этих людей было видно, что они никоим образом не собирались мириться с удачей других, тогда как лично им в этой жизни по той или иной причине не повезло. Как подобное могло происходить в молодой огромной стране с богатейшими природными ресурсами? Этот вопрос не давал мне покоя. Что мешало нашим законодателям справиться с этой проблемой: недостаток ума или отсутствие порядочности? И в том, и в другом случае разве имели они право называть себя государственными мужами и патриотами? Австралия сумела дать миру талантливых писателей, поэтов, певцов, музыкантов, актеров ораторов, финансистов и атлетов, но куда же девались истинно любящие ее сыновья? Где же были те сильные, умные и благородные мужчины-патриоты, которые смогли бы прекратить этот кошмар и снести порочащие и уродующие благородный облик нашей страны мрачные трущобы, с ужасающей скоростью множившиеся вокруг нас? В Каддагате я, по-видимому, была единственной, кого мучили подобные проблемы. Во всяком случае, Гарольда Бичема, дядю Джулиуса, бабушку и Фрэнка Ходена положение отверженных обществом соотечественников нисколько не интересовало, так как они, окрестив всех бродяг «хитрым и ленивым сбродом», давно уже вычеркнули их из своей памяти. Однажды, горя желанием выяснить позицию дяди в этом вопросе, я завела с ним разговор о безработице и порождаемых ею бродягах. Я сидела на стоявшем на веранде стуле и что-то шила, он с подушкой под головой удобно расположился прямо на ее покрытом ковром полу. – Дядя Босс, почему правительство ничего не делает для бродяг? – Как это – не делает? – Неужели нельзя ничего придумать, чтобы обеспечить их работой? – Работой? – удивленно переспросил он меня. – Да эти лодыри от одного только этого слова разбегаются по кустам! – Может быть. Но разве нельзя издать какой-нибудь закон, который хоть как-то мог им помочь? – Какой закон? Отнять у меня половину моей земли и разделить ее между десятью бродягами, так что ли? А мне что прикажешь тогда делать? Идти просить милостыню? – Я не это имею в виду. Но сегодня я видела среди них парня, который действительно хочет работать. – Элен! – рявкнул дядя Джей-Джей. – Так, что тут у вас происходит? – спросила его появившаяся в дверном проеме тетя Элен. – В следующий раз, как только заметишь, что Сибилла беседует с бродягой, не спускай с нее глаз, а то она, чего доброго, еще удерет с одним из них. Сегодня я видел тут одного с рыжими усами и зелеными глазами. Она, кажется, к нему неравнодушна, иначе не стала бы упрашивать меня подарить тому красавчику половину Каддагата. – Какие гадкие вещи вы говорите, дядя! Вам должно быть стыдно! – с возмущением воскликнула я. – Хорошо, я буду иметь это в виду, – ответила ему тетя Элен и исчезла в дверном проеме. – Для мух, бродяг и вредной штучки по имени Сибилла моя жизнь ничего не стоит, – тяжко вздохнув, произнес дядя. Наступившее молчание вскоре было нарушено появлением над садовой калиткой помятой рыжебородой физиономии. – Хелло, босс! Не дадите ли мне плитку табака? – Я здесь не босс, – с наигранным огорчением ответил дядя забредшему к нам бродяге. – Тогда кто же? – поинтересовался рыжебородый. Дядя показал большим пальцем руки на меня и, повернувшись на другой бок, притворно захрапел. Владелец рыжей бороды ухмыльнулся и обратился ко мне. Я провела его на задний двор, насыпала ему муки, отрезала кусок говядины и дала плитку зловонного табака, хранившегося в специальном бочонке. И рыжебородый, отказавшись от предложенного ему молока и сказав мне на прощание: «До свидания, маленькая леди! Благослови Господь твое милое личико», – вновь отправился в свое бесконечное путешествие. Я долго смотрела ему вслед. Он был одним из многих тысяч моих собратьев, как и я рожденных под созвездием Южного Креста. Верили на самом деле эти люди в Бога, имя которого так часто поминали? Я в этом сомневалась. К счастью в то время подобные мысли посещали меня нечасто, так как походившая на волшебный сон сладкая безмятежная жизнь в Каддагате, кружа мне голову, превращала меня в беспечное, упивавшееся молодостью, здоровьем и радужными надеждами создание, совершенно не желавшее задумываться о будущем. 8). Временами в Барниз Гэп появлялся кто-нибудь из проживавших по соседству фермеров, но визитерами были только и только приезжавшие по делам мужчины, так как женщины сюда никогда и носа не показывали, считая посещение этого места табу. Некоторые из моих сверстниц признавались мне, что были бы рады повидаться со мной, но дети миссис Максвот были настолько невоспитанны и грубы, что встречаться с ними никто из девушек не хотел. При появлении в своем доме гостя мистер Максвот усаживался с ним в комнате, раскуривал свою трубку и начинал долгий и нудный разговор о ценах на шерсть, о недостатке травы для скота и о потенциальной продуктивности самцов-производителей в своем стаде, прерывая ненадолго свое повествование лишь затем, чтобы смачно плюнуть прямо на пол комнаты. Я ни разу не слышала, чтобы во время этих посиделок кто-нибудь из их участников завел разговор о политике или хотя бы о нашумевшей в то время книге Батлера «Убийство в горах». По всему было видно, что ни хозяин дома, ни его посетители не только не знали имени своего губернатора, но даже имени премьер-министра Австралии. Находясь в Барниз Гэп, я не обращала внимания на такие вещи, как однообразная пища, отвратительный способ ее приготовления и ежеминутные чертыхания мистера Максвота; я привыкла к тому, что дети постоянно дразнили меня, напоминая мне о несостоятельности моего отца, но смириться с гнетущим однообразием жизни у Максвотов, которое как мучительная средневековая пытка медленно, но верно меня убивало, я не могла. И хотя мое положение можно было сравнить с положением брошенного в камеру-одиночку цыгана, я, понимая, что никакое заточение и никакая пытка не могут длиться вечно, жила надеждой на то, что рано или поздно в моей жизни обязательно должны будут произойти какие-то изменения. Подолжение следует... 3 стр >4 стр >> | |
| Анекдот |
| Новости |
| Друзья |
 |
| Реклама |
| Поиск |
